В джазе я на своём месте
О работе продюсера, доверии публики и дружбе с артистами.

«Работа продюсера сродни работе фокусника: нужно постоянно вытаскивать зайца из шляпы, причём каждый раз нового». Виктор Радзиевский.
Джазовый продюсер Виктор Радзиевский родился и вырос в Москве. Любовь к джазу ему с детства привила мама. В доме постоянно звучали записи импровизаций великих исполнителей и композиторов. Потом Витя сам стал собирать пластинки и заслушиваться джазовыми соло.
Джаз окружал Виктора с детства, а по образованию он политолог. Со временем он понял, что ему ближе работа в искусстве, возможность помогать ему расти и развиваться. Первые успехи в этом деле убедили его, что он нашёл своё призвание.
В интервью Jazz People Виктор Радзиевский рассказал о джазовом бизнесе в России и за границей, о том, за что любит свою работу, и о своих отношениях с музыкантами.
Джазовый концерт, как и любое другое мероприятие, требует подготовки. Витя, расскажи о главных этапах и о том, с какими трудностями сталкиваешься чаще всего.
Организация концерта — рутина, в ней мало интересного. Нужно обо всём договориться, всё предусмотреть и спланировать. Каждый раз разные декорации, но механика в целом одна и та же.
Самое интересное начинается на концерте. Ради него всё и затевалось. Единственная по-настоящему серьёзная трудность — бесконечная необходимость убеждать. С одной стороны, директора клуба, филармонии или концертного зала, с другой — будущих слушателей.
Работа продюсера сродни работе фокусника: нужно постоянно вытаскивать зайца из шляпы, причём каждый раз нового.
Важно показать, что ты не зря ешь свой хлеб и неспроста предложил именно этих музыкантов и эту программу. По сути, работа продюсера сродни работе фокусника: нужно постоянно вытаскивать зайца из шляпы, причём каждый раз нового.
Что ты больше всего любишь в работе музыкального продюсера?
Для начала — фантазировать и вдохновляться. Прежде чем взяться за что-то новое, я перебираю много совершенно разных идей, пока не остаётся та самая, на которую и бросаю все силы. Кого-то пугает чистый лист бумаги, а я вижу в нём бесконечное разнообразие возможностей.
Ещё люблю путешествовать и общаться. Ни за что не отказался бы ездить со своими музыкантами, например на гастроли. До и после концерта мы просто общаемся: дурачимся, обедаем, обсуждаем программу, пьём чай в поезде или ищем нужный выход на посадку. Во всём этом много неформального и очень человеческого.
Белый лист — это бесконечное разнообразие возможностей.
Люблю тот момент, когда от меня больше ничего не зависит. Он отделяет время подготовки и тревоги за каждую мелочь от мгновения, когда со сцены звучит первая нота. Тогда я понимаю, что сделал всё, что мог, и уже не могу повлиять на то, что случится дальше. Смотрю, как реагирует публика: улыбаются ли люди, морщат ли лоб, нравится ли им происходящее.
А потом звучат первые аплодисменты и начинается подлинный обмен флюидами между залом и сценой. Тут я понимаю, что я на своём месте. Иногда люблю закрыть глаза и просто слушать аплодисменты.
Тебе больше нравится проводить концерты в России или за рубежом?
Сложно ответить однозначно. За рубежом, например в Европе, чувствуешь больше ответственности. Хочешь или нет, а ты ещё и свою страну представляешь. Поэтому вдвойне приятно, когда всё проходит хорошо.
Во всём этом есть лёгкий интеллектуальный снобизм. Ещё бы… Русские и джаз.
Там публика более избалованная и лучше нашей знает джаз. Тебя и твоих музыкантов изучают словно под микроскопом. Во всём этом есть лёгкий интеллектуальный снобизм. Ещё бы… Русские и джаз. Казалось бы, что общего?! Поначалу все немного напряжены — и музыканты, и слушатели. Мне нравится наблюдать, как европейцы удивляются нашим музыкантам. Сейчас я работаю над тем, чтобы видеть это почаще.
При этом не устану повторять, что русская публика — самая добрая, искренняя и честная. Она умеет удивляться, хлопать и слушать как никто другой. В ней много глубины. И это не для красного словца. В Европе мне как продюсеру почти никогда не говорят «спасибо», а в России — на каждом концерте.
Как ты считаешь, современный джаз в России процветает? И далеко ли ему до западного, например европейского?
Мне определённо нравится то, что происходит последние несколько лет. Некоторые музыканты перестали смотреть только в прошлое и стали больше прислушиваться к себе и собственным идеям. Раньше было достаточно хорошо играть Чарли Паркера и петь Эллу Фицджеральд. Сегодня в джазе важно сочинять и исполнять самобытный авторский материал. Он, конечно, опирается на личный опыт и национальную музыкальную традицию — классику и фольклор.
Сегодня в джазе важно сочинять и исполнять самобытный авторский материал.
Конечно, проще копировать и идти по давно проложенным дорогам. Но только новаторство позволяет по-настоящему остаться в истории и создать что-то на все времена. Таким музыкантам всё ещё непросто, но они находят способы пробиться и убеждают публику экспериментировать вместе с ними.
Я бы выделил LRK Trio, Наталью Скворцову, Алину Ростоцкую и Jazzmobile, Юлию Перминову, Дмитрия Илугдина и ещё пару проектов. В масштабах страны этого, конечно, мало. Но это уже что-то, и, думаю, тенденция сохранится. Скоро услышим новые имена. Через десять лет вы не узнаете отечественную джазовую сцену.
Приятно и то, что эти коллективы стали гастролировать за рубежом и получать поддержку дома. Недавно я вернулся из гастролей по Италии с пианисткой и композитором Натальей Скворцовой. Всё прошло очень хорошо: несколько крупных фестивалей и концерты в джаз-клубах.
Музыканты, которых я перечислил, занимаются современной импровизационной музыкой и ничуть не уступают зарубежным коллегам. Как и те, кто играет более консервативный мейнстрим, фьюжн или авангард. У музыкантов в России хороший уровень, не ниже среднеевропейского.
Как ты работаешь с публикой? «Собрать людей на джаз» бывает непросто. И какая она, публика джазовых концертов?
Я уже сравнивал себя с фокусником. Если продолжить, важно зарекомендовать себя хорошим фокусником. Когда я создал VR Jazz Agency, то выстроил бренд, с которым любители джаза, как мне хотелось бы, связывали бы качество и неординарность.
Я стараюсь общаться с публикой напрямую, в социальных сетях и на концертах. Так складывается сообщество, где есть я, музыканты и люди, которым интересна их музыка.
Порой люди идут на концерт вслепую, например к артисту, которого никогда не слышали. Они не знают, чего ожидать… Но видят на афише моё имя или логотип агентства, и ситуация немного проясняется. Они приходят послушать то, что я им предложил. Для меня это отчасти сакральный момент. Он даёт повод гордиться своей работой.
Так происходит в Москве, Санкт-Петербурге, других городах страны, а с недавнего времени и за рубежом. Это мой стиль работы. Поэтому чаще всего я сам представляю артистов, смотрю публике в глаза и принимаю и благодарность, и негодование.
Аудитория, которую мне удалось собрать за эти годы, очень интеллектуальна, любопытна и внимательна к деталям. Мне приятно с ней работать.
По твоему опыту, зрители чаще идут на современный джаз или традиционный? На молодых музыкантов или на уже известных?
Это философский вопрос о человеческой природе. Человек — новатор, который тянется ко всему новому и экспериментальному, или консерватор, который предпочитает наслаждаться тем, что уже хорошо знает?
В первую очередь, конечно, идут на традиционный джаз и известных исполнителей. Но есть одно «но». Всё консервативное когда-то было новым. Это вопрос времени: современному джазу дадут точное название и поставят его на полку истории. Придут новые творцы, которым догмы, которые мы защищаем, покажутся консерватизмом.
Один немецкий философ середины XIX века, рассуждая о прогрессе и отношении к нему людей, говорил, что есть изобретатель, который что-то придумал, пять человек, которые поверили ему и поддержали, сто человек, которые начали пользоваться изобретением, и миллионы остальных, которые принялись подражать этой сотне.
Люди ходят на традиционный джаз и известных исполнителей, но их аудитория почти не растёт, а у новаторов она растёт в прогрессии.
Ты постоянно в разъездах. Как к этому относятся близкие? Поддерживают тебя?
Самые близкие люди для меня — мама и папа. Как и положено настоящим родителям, они просто радуются, когда я счастлив. А я счастлив колесить по миру без остановки и делать то, во что верю. Недавно мне исполнилось 27, и мы подсчитали, что я побывал в большем количестве мест, чем они за их совместную сотню лет. Как такое не поддержать! Это не работа, а настоящий подарок!
Музыканты, концерты которых ты проводишь, наверняка уже стали друзьями. Как думаешь, дружба помогает в работе? Случаются ли сложные ситуации?
Личные отношения и симпатии для меня важны. Мне тяжело работать с людьми, когда отношения остаются чисто формальными. Я просто не получаю удовольствия. Всей своей работой я пытаюсь доказать, что дружба и доверие только помогают делу. Мы ведь не пылесосы в магазине продаём, а создаём искусство и делимся им с людьми. На это уходит много сил. При этом важно провести границу между профессиональным и личным.
Прежде чем позвать музыкантов работать вместе, я позволяю себе влюбиться в их творчество.
Представьте, что отправляетесь на месяц на гастроли по Сибири и Дальнему Востоку с людьми, до которых вам нет дела или которые вам не нравятся. День за днём вы вместе в поезде, машине, гостинице. Это скорее пытка, чем работа.
Прежде чем позвать музыкантов работать вместе, я позволяю себе влюбиться в их творчество, стараюсь понять их по-человечески, понять, чем они руководствуются, почему поступают так или иначе, как думают. И только потом предлагаю сотрудничать. Отношения музыкантов и продюсера во многом напоминают семейные. А в семье бывают конфликты. Мы ругаемся, пару раз чуть не дошло до драки. Но пока не было случая, с которым я не справился бы и из-за которого пришлось бы оборвать сотрудничество. Надеюсь, и впредь такого не случится.
Какое у тебя жизненное кредо?
Мне нравится высказывание Сократа: «Я знаю, что ничего не знаю». Обычно я добавляю: «Я знаю, что ничего не знаю, но если я ничего не знаю, то как могу что-либо отрицать?»
У меня философский склад ума. Мне нравится познавать окружающий мир, а новые вопросы я люблю даже больше, чем ответы, которые уже нашёл.